Top.Mail.Ru
«Янки, гоу хоум...»
“Военная наука - наука побеждать” А.В. Суворов
«Янки, гоу хоум...»
15.01.2014

Владимир  Крупин,

image1.jpgВспоминая рассказы фронтовиков …
Обычно фронтовики не любят смотреть военные филь­мы. Даже не оттого, что в фильмах «киношная» война, отто­го, что слишком тяжело вспоминать войну. Мне кто-то рас­сказал про одного ветерана, бойца пехоты, который пристра­стился смотреть всякие «Хроники низколетящих самолетов», всякие сериалы, смотрел и плакал и говорил соседу, тоже фронтовику: «Вот ведь, Витя, как люди-то воевали, какая кра­сота, а мы-то все на брюхе, да все в грязи, да все копали и копали...» Ветерану начинало казаться, что он был на какой-то другой войне, ненастоящей, а настоящая вот эта, с музы­кой и плясками.

Мы, послевоенные мальчишки, прямо-таки бредили вой­ной. Она была и в фильмах («Подвиг Матросова», «Голубые дороги», «Подвиг разведчика»), она была и в наших играх, и в каждом доме. Там отец не вернулся, там вернулся весь ис­калеченный, там все еще ждали. Мой отец, прошедший еще и со своим единственным глазом трудармию (а что это та­кое, лучше не рассказывать), разговоры о войне не выносил, и я не приставал. Дяди мои, на мой взгляд, тоже не подхо­дили для боевых рассказов. Уж больно как-то не так рас­сказывали.

- Дядь Федя, тебя же ранило, - приставал я. - Ну вот как это?

- Как? А вот становись, я тебе по груди с размаху ко­лотушкой охреначу, вот так примерно.

Другой дядя, моряк, был даже офицер. После войны он вернулся к своему плотницкому ремеслу. Мы крутились око­ло, помогая и ожидая перекура. Спрашивать опасались, мог нас послать не только в сельпо - подальше. Но дядька и сам любил вспомнить военные денечки.

- Ох, - говорил он, - у нас в буфете, в военторге, две бабы были, умрешь не встанешь. К одной старлей ходил, к другой вообще комдив. Однажды... - Тут нам приказывали отойти, ибо наши фронтовики, в отличие от сегодняшней демократической прессы, заботились о нравственности де­тей. Но то, что нам позволяли слушать, было каким-то очень не героическим.

- Дядья, - в отчаянии говорил я, - ведь у тебя же орден, ведь ты же катерник, ты же торпедник, это же, это же!

- Ну и что орден? Дуракам везет, вот и орден, - хлад­нокровно отвечал дядя, плюя на лезвие топора и водя по нему бруском.

- Ну расскажи, ну расскажи!

- Не запряг, не нукай. Уж рассказывал. Подошел транс­порт, надо потопить.

- Транспорт чей? - уточнял я. Это больше для друзей.

- Немецкий, чей еще? Послали нас. Как начальство рас­суждало: пошлем катер, загнутся четверо - невелика потеря, и рассуждали правильно: война. Четыре торпеды. Торпеды нельзя возвращать, надо выпустить. Категорически. Мы по­перли. Я говорю, дуракам везет, на наше счастье - резко туман. Везет-то везет, но и заблудились. Прем, прем да на транспорт и выперли. С перепугу выпустили две торпеды и бежать со всех ног...

- Почему с перепугу?

- А ну-ка сам вот так выпри на транспорт, это ж гора, а мы около как кто? То-то. Бежать! Утекли. Еле причал нашли. Ну, думаем, будет нам. Торпеды приперли. Я с горя спирту резанул. Вдруг из штаба - ищут, вызывают. А куда я пойду, уж расколотый, мутный. «Скажите, - говорю, - что башкой треснулся, к утру отойду». В общем-то кто-то все равно настучал, что я взболтанный. А почему вызывали - транс­порт-то мы потопили! Вот мать-кондрашка, сдуру потопи­ли. Так еще как приказ-то звучал: «...используя метеорологи­ческие условия и несмотря на контузию, и экономя, слышь, боезапас...» - вот как!

- За это надо было Героя дать, - убежденно говорил я. Спустя малое время, окончив десятилетку, я стал работать литсотрудником районной газеты. И получил задание напи­сать о Героях Советского Союза. Их у нас в районе было чет­веро. Но один уже сидел в тюрьме за то, что надел свои ор­дена и медали на собаку, а сам стрелял из охотничьего ру­жья в портрет отца народов: второй, инвалид, ездивший на трехколесной трещащей инвалидной самоходке, был куда-то увезен, говорили, что в интернат для ветеранов. На самом же деле инвалидов просто убирали с глаз долой, была такая политика, чтоб поскорее забыть войну, чтоб ничего о ней не напоминало.

Уже и холодная война заканчивалась, уже Хрущев съез­дил в Америку, постучал ботинком по трибуне ООН, уже ве­лел везде сеять кукурузу, уже подарил Крым своей бывшей вотчине, тут и фронтовиков решили вспомнить. И мне - не все же кукурузу воспевать - выпала честь написать очерк для нашей четырехполоски «Социалистическая деревня». Редактор узнал, кто из двух оставшихся Героев передовик мирного труда, и выписал командировку. Мы не ездили в командировку, а ходили. Так и говорили: пошел в команди­ровку. На юг района - сорок километров, на запад и вос­ток - по тридцать, на север - шестьдесят; все эти километ­ры я исшагал и по жаре, и по морозу, и в дождь, и в метель. И какое же это было счастье, это только сейчас доходит до сознания. Как мела через дорогу узорная поземка, как на­пряженно и все-таки успокаивающе гудели столбы, как далеко по опушке леса пролетало рыжее пламя лисы, как про­носился, ломая наст, тяжелый лось, а весной далеко и про­сторно разливалась река и попадали в заречную часть только на катерах сплавконторы. А летние вечера, белые от черему­хи улицы деревень, а девичий смех, от которого туманилась голова и ощутимо билось сердце, что говорить!

Герой будущего очерка был механизатором. В военкомате я выписал все данные на него и знал, что он получил Золотую Звезду за форсирование Днепра. Готовые блоки фраз уже были в фундаменте очерка: «В то раннее утро рядовой та­кой-то такого-то энского полка встал до соловьев (мне очень хотелось про соловьев). Он подошел к Днепру, умылся реч­ной водой и вспомнил родную реку детства, свое село» (мне очень хотелось, чтобы на Днепре вспомнили Вятку и мое село)... Ну и далее по тексту.

- А вы вспоминали в то утро свою родину? - спросил я, когда, найдя Героя, стал его допрашивать.

- В какое утро?

- В утро форсирования Днепра.

- А, нет, мы ночью погребли.

- Но вспоминали? (Я мысленно переделал утро на тре­вожную ночь.)

- Может быть, - неохотно отвечал механизатор. - Тут баба с печки летит, сто дум передумает.

- Вы вызвались добровольцем?

- Да, вызвался.

- Почему именно?

- Дурак был. - Механизатор посмотрел на меня. - Вроде вас возрастом. Молодой был, вот и попер. Там как заинтересовывают - сто первых выйдут на плацдарм, за­цепятся, день продержатся - Герой. Кто? Ну и пошел два шага вперед.

- Но вы же потом не жалели, когда получили награду?

- Чего жалеть, вот она. Сейчас, правда, льготы за орде­на и проезд бесплатный сняли, а так чего ж... в школу при­глашали.

- Да, правильно (надо в школе побывать), дети долж­ны стать патриотами.

Сделаю отступление. Мы вырастали так, что умереть за Родину было нашей главной мечтой. О, сколько раз мы иг­рали в Матросова, сколько же раз закрывали грудью амбра­зуру и умирали. Умереть за Родину было так же естествен­но, как дышать...

Я принес очерк редактору. Отдал и встал навытяжку. По лицу читающего очерк редактора я понял, что отличился. Только два места он похерил:

- Что это такое - вспомнил родину? А Днепр разве не наша родина? (Тогда не было позднее выдуманного тер­мина «малая» родина.) И второе: «Прямо в песке закопали убитых товарищей». Напишем: «После боя отдали воинские почести павшим».

Я не возражал. Но за день до запуска очерка в печать редактор позвонил в колхоз, где работал механизатор, и уз­нал, что тот напился и наехал трактором на дерево. Редактор срочно послал меня на лесоучасток, где жил последний, чет­вертый, Герой.

Лесоучасток назывался красиво - Каменный Перебор, может, оттого, что стоял на берегу прозрачной каменистой реки Лобани. Этот Герой тоже был механизатором и тоже получил Звезду за форсирование реки. Но не Днепра, а Одера.

- Да и Вислу форсировали, - сказал он. Он все-таки был хоть чуть-чуть поразговорчивей, чем сельский. - Потом всяких французов, датчан выколупывали.

- Как? - спросил я потрясенно. - Французы же наши союзники.

- Да ладно, союзники, - отвечал он. - Какие там союз­ники, все они там повязаны. Европа вся сдалась немцам, они ее не тронули, потом они им и отрабатывали. Ну-ка сравни Минск и Париж, чего от них осталось?

- Но французское Сопротивление?

- Было. Но раздули, - хладнокровно отвечал он. - У них по лагерям лафа, артисты ездили, нашим - смерть. Это, братишка, была война великая, но помогать они ста­ли, притворяться, когда мы переломили Гитлеру хребет. Еще те сволочи, - неизвестно о ком сказал он. - Да вот хоть и американцы. Встреча на Эльбе, встреча на Эльбе - кукаре­кают. А что встреча? Вот я тебе про встречу расскажу. Мы пошли мая десятого-одиннадцатого по Берлину - уже вез­ де американские часовые торчат, патрули американские, они большие мастера победу изображать. Зашли, сели в рестора­не. Второй этаж. Внизу лужайка. В углу американцы гуляют, ржут. И чего-то в нашу сторону дали косяка, чего-то такое пошутили. Ну мы и выкинули их в окно.

- Как? - спросил я потрясенно. - Выкинули в окно? Американцев?

- Ну. Да там же лужайка, не камни же. Потом туда им столы выкинули и стулья. И велели официанту отнести чего закусить и выпить.

- А... а дирекция ресторана?

- Эти-то? Еще быстрее забегали. Мы так хорошо поси­дели. Серьезно посидели, - добавил он, - и пошли. И идем мимо американцев. Те вскакивают, честь отдают. Вот это встреча на Эльбе. С ними только так. А то сейчас развякались «инди-руси, бхай-бхай», это с американцами-то? Да эти бы Макартуры и Эйзенхауэры первыми бы пошли давить нас, если бы Гитлер перевесил. Вот немцы могут быть друзь­ями, это да.

Я был так потрясен этой крамольной мыслью, что заува­жал фронтовика окончательно.

Вот такие дела. И еще сорок лет прошло, протекло как песок в песочных часах. Живы ли вы - мои милые герои?.. Я вспоминаю вас и низко кланяюсь всем вам, моим отцам, спасшим Россию.

И думаю: вы-то спасли, а мы продали. Продали, и нече­го искать другого слова. Продали и предали. И вот я иду по оккупированной России, через витрины, заваленные запад­ным химическим пойлом и куревом, отравленной пищей, ла­ковой порнографией, смотрю на лица, искалеченные мыслью о наживе, смотрю, как ползают на брюхе перед американ­ской помощью экономисты, как политики гордятся тем, что им пожал руку саксофонист, и думаю: «Россия ты, Россия, вспомни своих героев. Вспомни Александра, царя, который в ответ на какие-то претензии англичан к нам, высказанные послом Англии за обедом, молча скрутил в руках тяжелую серебряную вилку, отдал послу и сказал: «Передайте коро­лю». Или, когда он ловил рыбу, ему прибежали сказать, что пришло какое-то важное донесение из Европы, а он ответил: «Европа подождет, пока русский царь ловит рыбу». Но ведь и наш, нынешний, тоже ловит рыбу. А вот интересно: он ло­вит, а ему бы прибежали сказать охранники, что зовет Буш. Ведь бросил бы, чай, удочку.

Еще могу добавить, уже от себя, что не только те, при встрече на Эльбе, американцы трусливы, но и теперешние. У меня есть знакомый американец, русист. Он с ужасом ска­зал, что все эти «марсы», «сникерсы», стиральные порош­ки, средства для кожи и волос - все это жуткая отрава и зараза.

- Тогда спаси моих сограждан, - попросил я, - высту­пи по телевизору. Тебе больше поверят, чем мне.

И что же? Испугался смертельно мой американец. Разве осмелится он хоть слово вякнуть против тех компаний, ко­торые наживаются у нас? Не посмеет.

А еще почему трусливы американцы? Они жадны. А жадность обязательно обозначает трусость. Давайте про­верим - вот придет в России к власти то правительство, ко­торое любит Россию, не шестерит перед разными валютны­ми фондами, верит в народ, в Бога, знает, что нет запасной родины, и что? И все эти сникерсы сами убегут.

В годы детства и отрочества, помню, часто печатались в газетах и журналах фотографии и рисунки из разных стран, на которых были написаны слова: «Янки, гоу хоум», то есть - «янки, уходите от нас». Все беды мира связывались с амери­канской военной или экономической оккупацией. И наши беды отсюда. Так что на вопрос «Что делать?» отвечаем: пи­сать на заборах и в газетах: янки, гоу хоум. Не уйдете в дверь, выкинем в окно. На лужайку. Перед Белым домом.

1992 г.